«Всё изменилось, всё изменилось опять»: шикарная красная «семёрка» уже не первую неделю осени по вечерам вызывала лёгкую пробку на проходной завода кондиционеров — социолог-психолог Сусанна, провожаемая то деланно равнодушными, то откровенно завистливыми взглядами, по-королевски проваливалась сквозь угодливо распахнутую мужем дверь в мягкое пассажирское сиденье, закидывая длинные ноги. Женщины заглядывались на то, в чём была, мужчины — и на то, в чём уехала: кто-то из местных знатоков проведал, что машина — экспортная, с невиданной пятиступенчатой коробкой.
— Радость моя, сегодня сюрприз. Из Питера с бортпроводником передали, ты только послушай, — Аркадий хоть и был музыкантом академическим, но держал руку на пульсе вестей из студий, от «Мелодии» до подпольщиков. Щёлкнула кнопка магнитофона и откуда-то из-под торпедо полились какие-то потусторонние звуки, словно электричество заиграло на басу. Сусанна отработанным движением руки удобно примостилась на дверном подлокотнике.
— Всё не нарадуюсь, — отметил Аркадий, на секунду оторвав взгляд от дороги. — Культурно, рядом, не надо назад, под стекло. Динамик слева, динамик справа — красота!
— Аркадий, ты опять о ней! — вдруг с раздражённой усталостью протянула Сусанна. — Начинаю ревновать.
Аркадия не первый год все новые знакомые сравнивали с Ширвиндтом, поэтому он сам с годами взял на вооружение благодушную снисходительность плучековского графа Альмавивы.
— Дорогая, ты — бесценна. Ради тебя и она. Стелла была прекрасна, но эта просто нечто — стопроцентно та «самая обаятельная и привлекательная». Не будь к ней так холодна.
Стеллой Сусанна в своё время назвала их прежнюю «тройку», не объясняя причин для выбора этого странного, но звучного имени. Аркадий тогда принял его безропотно, но нынче успел отметить, что новой машине жена до сих пор имени не дала, хотя про себя он уже звал её Мерседес — именно так, несклоняемо, с оперно-испанским ударением на второй слог.
— Кстати, я замёрзла, прибавь.
Муж немедленно двинул один рычажок, потом другой. Шероховатое вступление черновой записи тем временем закончилось, и голос, не менее внеземной, чем музыка, начал полудекламировать: «А мы нашли себе дело на целую ночь. А город полон огней, а мы обжечься не прочь…».
— Вот видишь, и здесь прогресс. — промурлыкал Аркадий, отбивая пальцем ритм. — Сейчас на тебя тепло пойдёт.
И в самом деле, через несколько секунд желанная волна пробралась через трубки и решётки где-то под лобовым стеклом, подступив к лицу. Сусанна слабо улыбнулась и поёжилась в уходящем под потолок кресле. Она терпеть не могла эти новомодные инерционные ремни, считая, что они портят её импортные наряды, но вот в этом плане Аркадий проявил редкую для него семейную твёрдость, приучив жену пристёгиваться ещё на Стелле.
— Красота же. Замёрз — поддаст жару. А летом, кстати, может холодком повеять, — он ткнул пальцем в центральные сопла. — Нинкин Сашка-физик объяснял, как это, но я плохо понял. И так везде. Кресла, руль, приборы — всё с нуля, всё мягкое, салон бархатный. А помнишь, как на Стелле в это время сзади запотевало? Щёлк, электрообогрев — и всё чисто! Как и фары с дворниками. Обзор. Безопасность!.. Надо ещё будет зеркало справа, у нас в Москве всё проблемнее на кольцах без него.
— Кстати, о зеркале, — вдруг слегка очнулась от дежурно-размеренной мужниной болтовни Сусанна. — Мне сегодня голову заморочили, я своё у Васильевой забыла. У нас в Стелле справа было, тут есть?
Не дожидаясь ответа, она опустила противосолнечный козырёк с её стороны. Разочарованно успела бросить, что зеркала-де нету, и осеклась:
— А это что?
На колени ей упала сложенная записка. Аркадий переменился в лице, взгляд его замер на бумажке.
— «Алиса, 2-12-85-06», — прочитала жена. — Это как понимать?
Из динамиков неслось: «Сегодня наш праздник сгорает свечой — играй, музыкант, играй мне ещё! Я больше тебя не прошу ни о чём. Кончается праздник. Играй мне ещё!..».
— Радость моя, сегодня сюрприз. Из Питера с бортпроводником передали, ты только послушай, — Аркадий хоть и был музыкантом академическим, но держал руку на пульсе вестей из студий, от «Мелодии» до подпольщиков. Щёлкнула кнопка магнитофона и откуда-то из-под торпедо полились какие-то потусторонние звуки, словно электричество заиграло на басу. Сусанна отработанным движением руки удобно примостилась на дверном подлокотнике.
— Всё не нарадуюсь, — отметил Аркадий, на секунду оторвав взгляд от дороги. — Культурно, рядом, не надо назад, под стекло. Динамик слева, динамик справа — красота!
— Аркадий, ты опять о ней! — вдруг с раздражённой усталостью протянула Сусанна. — Начинаю ревновать.
Аркадия не первый год все новые знакомые сравнивали с Ширвиндтом, поэтому он сам с годами взял на вооружение благодушную снисходительность плучековского графа Альмавивы.
— Дорогая, ты — бесценна. Ради тебя и она. Стелла была прекрасна, но эта просто нечто — стопроцентно та «самая обаятельная и привлекательная». Не будь к ней так холодна.
Стеллой Сусанна в своё время назвала их прежнюю «тройку», не объясняя причин для выбора этого странного, но звучного имени. Аркадий тогда принял его безропотно, но нынче успел отметить, что новой машине жена до сих пор имени не дала, хотя про себя он уже звал её Мерседес — именно так, несклоняемо, с оперно-испанским ударением на второй слог.
— Кстати, я замёрзла, прибавь.
Муж немедленно двинул один рычажок, потом другой. Шероховатое вступление черновой записи тем временем закончилось, и голос, не менее внеземной, чем музыка, начал полудекламировать: «А мы нашли себе дело на целую ночь. А город полон огней, а мы обжечься не прочь…».
— Вот видишь, и здесь прогресс. — промурлыкал Аркадий, отбивая пальцем ритм. — Сейчас на тебя тепло пойдёт.
И в самом деле, через несколько секунд желанная волна пробралась через трубки и решётки где-то под лобовым стеклом, подступив к лицу. Сусанна слабо улыбнулась и поёжилась в уходящем под потолок кресле. Она терпеть не могла эти новомодные инерционные ремни, считая, что они портят её импортные наряды, но вот в этом плане Аркадий проявил редкую для него семейную твёрдость, приучив жену пристёгиваться ещё на Стелле.
— Красота же. Замёрз — поддаст жару. А летом, кстати, может холодком повеять, — он ткнул пальцем в центральные сопла. — Нинкин Сашка-физик объяснял, как это, но я плохо понял. И так везде. Кресла, руль, приборы — всё с нуля, всё мягкое, салон бархатный. А помнишь, как на Стелле в это время сзади запотевало? Щёлк, электрообогрев — и всё чисто! Как и фары с дворниками. Обзор. Безопасность!.. Надо ещё будет зеркало справа, у нас в Москве всё проблемнее на кольцах без него.
— Кстати, о зеркале, — вдруг слегка очнулась от дежурно-размеренной мужниной болтовни Сусанна. — Мне сегодня голову заморочили, я своё у Васильевой забыла. У нас в Стелле справа было, тут есть?
Не дожидаясь ответа, она опустила противосолнечный козырёк с её стороны. Разочарованно успела бросить, что зеркала-де нету, и осеклась:
— А это что?
На колени ей упала сложенная записка. Аркадий переменился в лице, взгляд его замер на бумажке.
— «Алиса, 2-12-85-06», — прочитала жена. — Это как понимать?
Из динамиков неслось: «Сегодня наш праздник сгорает свечой — играй, музыкант, играй мне ещё! Я больше тебя не прошу ни о чём. Кончается праздник. Играй мне ещё!..».
