«Всё земное не заменишь раем»: — Ур-ра-а-а! — неслось из синей «единички» с трепещущим флагом ВДВ.
— Дедуль, что с тобой?
***
— Ур-ра-а-а! — неслось из синей «единички» с трепещущим флагом какой-то из ударных строительных бригад. Считанные минуты назад обретшая жизнь красавица, сначала набитая на конвейере покуда ещё итальянскими потрохами, а теперь крепкими советскими ребятами, носилась, как и остальные пять её сестёр, на пространстве будущих второй и третьей ниток главного конвейера с зажжёнными фарами под какофонию клаксонов. Было заметно, как от тысяч прикосновений уже чуть замаслился глянец кузовов: невзирая на двухсуточную измотанность, слесари-сборщики с горящими глазами миллиметр за миллиметром изучали воплощённый результат небывалой затеи, которой не исполнилось ещё и четырёх лет. Ор, хохот, поздравления, рукопожатия, объятия, даже слёзы — всё было, в том числе уже понятные без перевода восклицания итальянских инструкторов. Не хватало разве что вспышек фотоаппаратов, но таков уж был переданный всем накануне строжайший запрет самого Полякова, впрочем, тайно-таки нарушенный…
Раис Хамитов, молодой слесарь-сборщик СКП, сейчас всё отдал бы за возможность сделать один-единственный кадр с красавицей. Но отнюдь не с одной из свежесобранных. Среди мужиков-сборщиков из последних сил держали марку и голову несколько контролёрш: Нинка, Марьянка и… нет, не Светланка. Не Света. Светлана. И только так.
***
Которую неделю двадцатитрёхлетний парень из Кузбасса удивлялся сам себе: канун грандиозного события, по цеху шастают верхи (и не только из руководства), иностранцы-консультанты, «бригадире» с ФИАТ-а, то и дело сутулая фигура гендиректора высится над толпами — а он, добросовестно репетируя руками и умом производственные операции на на своём участке, сердцем где-то там, где светит рыжее солнце. Невысокая и улыбчивая, она мелькала там и сям в отдалении, а он мучительно строил в голове сложные и сложнейшие конструкции для решительного знакомства, благо, вот уж чем мог похвастаться, так это отличной речью без акцента: спасибо маме-учительнице, «русский и литература», и сибирским реалиям, где плавильный котёл столыпинской миграции за полвека с лишним сварил понаехавшие говоры в эталонное звучание. Звучание… Как же ему-то зазвучать?
***
Звук моторов вдруг стих. Нет, на самом деле всё ревело по-прежнему, просто сначала рядом тормознула та самая синяя, с флагом: ржущие ребята с горящими глазами — господи, сколько ж их в неё набилось? — начали выкарабкиваться из салона. А потом… Потом он понял: смех Светланы — вот он, справа, в метре от него. Посмотрел — так и есть.
«Бух!», — громыхнуло сердце. «Бах!», — отозвалось в мозгу.
Иногда надо. Иногда надо действовать. Иногда надо действовать быстро.
Раис уже заметил, что с нарастающей тревогой следит за происходящим техдиректор Башинджагян. Вот возьмёт микрофон и объявит: «Баста!». А?
Замедлилось время. Краем глаз видел: как и прежде, десятки рук и лиц рвались посмотреть, что же такое-этакое собрали, ради чего это всё было, есть и будет?
Все двинулись к машине. Нет. Все стояли, как на стоп-кадре. Это он, он и Светлана двинулись к машине.
Столкнулись. Расхохотались.
Руки сами собой обрели железную силу и уверенность. Никто не помешал невысокому, но плечистому татарину моментально очутиться… нет, не за рулём. На сиденье рядом. С ней. С ней на коленях. Хорошо, что и она тоже ростом невеличка.
Хлопнула дверь. Не он закрыл, не она. Спасибо тебе, добрый человек, кто бы ты ни был.
За доступ на задний диван заканчивалась секундная вольная борьба, четверо скрюченных здоровяков уже с прекрасным настроем орали бригадиру: «Васильич, жми!». А спереди-справа от них Раис потерял всё: зрение, слух, хватку — осталась только тряска от чуда. Смешно: он вдруг подумал, как хорошо, что всех сборщиков сразу же тщательно осмотрели на отсутствие всего цепкого в одежде, ничем Её не поранишь, какие бы виражи не заложил Васильич, а на самом деле — Петя-золотые руки, фанат автомобиля и ВАЗ-а, начинал тут пацаном-бетонщиком и любил вспоминать зиму на 1967-й, ставшую в здешних местах самой холодной более чем за десятилетие, а потом померкнувшую перед холодами сезона 68-го—69-го…
— И-и-и-и-и!.. Уи-и-и-и!..
Визг-хохот Светланы вернул его в реальность. Взорвался смехом и сам, впервые изнутри слушая заявленные шестьдесят две лошадиные силы: Петя, получивший из рук отца руль ещё 401-го «москвича» в девять лет, от души раскручивал напористый верхнеклапанный мотор. Конструкции и прожекторы гигантского помещения слились в лобовом стекле в фантастически-абстрактную мешанину, как и всё в голове Раиса: он и она смеялись ВМЕСТЕ!
А дальше? Сколько они уже намотали кругов? А может, всё уже кончается?
«Сын, будь мужчиной!..».
Спасибо, мама! Или папа? Или оба вместе? Сердце уже заглушало ревущий мотор. А он взял, и сказал ей в ушко. Не прокричал. Или?.. Уже не помнил, как, но донёс:
— Улыбнись, моя краса, на мою балладу!..
Он понял: услышала. Замерла.
— В ней большие чудеса, очень мало складу…
Обернулась. Зажглись две звезды в упор. Смазанный скоростью фон за стеклом стал туманом.
«Взором счастливый твоим, не хочу и славы…
Слава — нас учили — дым;
Свет — судья лукавый…»
***
Потом стояли у поста регулировки фар. Стояли, хотя ноги подкашивались от усталости. Как он и предвидел, технический директор призвал народ к порядку, начав тяжёлую работу по укрощению разлива моря восторгов. Поглядывали туда-сюда и возвращались взглядом друг к другу. Лукаво смотрела. Он что-то порывался сказать, да только что скажешь после классика?
А классик вновь зазвучал сквозь шум: «Вот баллады толк моей: «Лучший друг нам в жизни сей — вера в провиденье…».
«Хорошо сказал, — подумал Раис. — Кто сказал? Классик? Или я сказал? Я же молчал. А кто сказал тогда?»
Уставился на неё. А она продолжила: «Благ зиждителя закон: здесь несчастье — лживый сон; счастье — пробужденье»…
Помолчали, улыбаясь.
— У меня мама — учительница. Русский и литература.
Обалдел. И спешно подтвердил:
— У меня — тоже…
***
— Дедуль, что с тобой?
Раис пришёл в себя. Внучка дёргала его за рукав. Дочь впервые разрешила взять её с собой сюда — большая уже стала, можно. Сердце унялось, но перед глазами ещё какое-то время всё дрожало. Он посмотрел вниз: на него глядели любимые чёрные глазёнки. Его. А разрез её. Больше ничего от неё не взяла, жаль.
— Вот, Мариш, машинку видела?
— Не-ет! Я на тебя смотрела! Ты плачешь! Тебе бабушку жалко, да? Я ей цветочек положила!..
Внутри опять на мгновение качнулось, но Раис тут же взял в себя в руки. Улыбнулся.
— Конечно, моя хорошая. А вот машинка проехала — непростая. Без неё бы тебя не было. И маму бы твою Василисой не назвали, в честь поэта… («Или ВАЗ-а?», — который раз подумалось ему.)
— Расскажи?..
***
Там, откуда они вышли, вновь были только шелест и щебет. Аккуратно положенные двадцать две гвоздики — одна отдельно — грелись на мраморе, ещё хранящем тепло уходящего за кроны солнца. Когда силуэты уже растворились в глубине аллеи, тень скрыла последнюю цифру строки на ухоженном памятнике: «Хамитова Светлана Николаевна. 1949—202…».
— Дедуль, что с тобой?
***
— Ур-ра-а-а! — неслось из синей «единички» с трепещущим флагом какой-то из ударных строительных бригад. Считанные минуты назад обретшая жизнь красавица, сначала набитая на конвейере покуда ещё итальянскими потрохами, а теперь крепкими советскими ребятами, носилась, как и остальные пять её сестёр, на пространстве будущих второй и третьей ниток главного конвейера с зажжёнными фарами под какофонию клаксонов. Было заметно, как от тысяч прикосновений уже чуть замаслился глянец кузовов: невзирая на двухсуточную измотанность, слесари-сборщики с горящими глазами миллиметр за миллиметром изучали воплощённый результат небывалой затеи, которой не исполнилось ещё и четырёх лет. Ор, хохот, поздравления, рукопожатия, объятия, даже слёзы — всё было, в том числе уже понятные без перевода восклицания итальянских инструкторов. Не хватало разве что вспышек фотоаппаратов, но таков уж был переданный всем накануне строжайший запрет самого Полякова, впрочем, тайно-таки нарушенный…
Раис Хамитов, молодой слесарь-сборщик СКП, сейчас всё отдал бы за возможность сделать один-единственный кадр с красавицей. Но отнюдь не с одной из свежесобранных. Среди мужиков-сборщиков из последних сил держали марку и голову несколько контролёрш: Нинка, Марьянка и… нет, не Светланка. Не Света. Светлана. И только так.
***
Которую неделю двадцатитрёхлетний парень из Кузбасса удивлялся сам себе: канун грандиозного события, по цеху шастают верхи (и не только из руководства), иностранцы-консультанты, «бригадире» с ФИАТ-а, то и дело сутулая фигура гендиректора высится над толпами — а он, добросовестно репетируя руками и умом производственные операции на на своём участке, сердцем где-то там, где светит рыжее солнце. Невысокая и улыбчивая, она мелькала там и сям в отдалении, а он мучительно строил в голове сложные и сложнейшие конструкции для решительного знакомства, благо, вот уж чем мог похвастаться, так это отличной речью без акцента: спасибо маме-учительнице, «русский и литература», и сибирским реалиям, где плавильный котёл столыпинской миграции за полвека с лишним сварил понаехавшие говоры в эталонное звучание. Звучание… Как же ему-то зазвучать?
***
Звук моторов вдруг стих. Нет, на самом деле всё ревело по-прежнему, просто сначала рядом тормознула та самая синяя, с флагом: ржущие ребята с горящими глазами — господи, сколько ж их в неё набилось? — начали выкарабкиваться из салона. А потом… Потом он понял: смех Светланы — вот он, справа, в метре от него. Посмотрел — так и есть.
«Бух!», — громыхнуло сердце. «Бах!», — отозвалось в мозгу.
Иногда надо. Иногда надо действовать. Иногда надо действовать быстро.
Раис уже заметил, что с нарастающей тревогой следит за происходящим техдиректор Башинджагян. Вот возьмёт микрофон и объявит: «Баста!». А?
Замедлилось время. Краем глаз видел: как и прежде, десятки рук и лиц рвались посмотреть, что же такое-этакое собрали, ради чего это всё было, есть и будет?
Все двинулись к машине. Нет. Все стояли, как на стоп-кадре. Это он, он и Светлана двинулись к машине.
Столкнулись. Расхохотались.
Руки сами собой обрели железную силу и уверенность. Никто не помешал невысокому, но плечистому татарину моментально очутиться… нет, не за рулём. На сиденье рядом. С ней. С ней на коленях. Хорошо, что и она тоже ростом невеличка.
Хлопнула дверь. Не он закрыл, не она. Спасибо тебе, добрый человек, кто бы ты ни был.
За доступ на задний диван заканчивалась секундная вольная борьба, четверо скрюченных здоровяков уже с прекрасным настроем орали бригадиру: «Васильич, жми!». А спереди-справа от них Раис потерял всё: зрение, слух, хватку — осталась только тряска от чуда. Смешно: он вдруг подумал, как хорошо, что всех сборщиков сразу же тщательно осмотрели на отсутствие всего цепкого в одежде, ничем Её не поранишь, какие бы виражи не заложил Васильич, а на самом деле — Петя-золотые руки, фанат автомобиля и ВАЗ-а, начинал тут пацаном-бетонщиком и любил вспоминать зиму на 1967-й, ставшую в здешних местах самой холодной более чем за десятилетие, а потом померкнувшую перед холодами сезона 68-го—69-го…
— И-и-и-и-и!.. Уи-и-и-и!..
Визг-хохот Светланы вернул его в реальность. Взорвался смехом и сам, впервые изнутри слушая заявленные шестьдесят две лошадиные силы: Петя, получивший из рук отца руль ещё 401-го «москвича» в девять лет, от души раскручивал напористый верхнеклапанный мотор. Конструкции и прожекторы гигантского помещения слились в лобовом стекле в фантастически-абстрактную мешанину, как и всё в голове Раиса: он и она смеялись ВМЕСТЕ!
А дальше? Сколько они уже намотали кругов? А может, всё уже кончается?
«Сын, будь мужчиной!..».
Спасибо, мама! Или папа? Или оба вместе? Сердце уже заглушало ревущий мотор. А он взял, и сказал ей в ушко. Не прокричал. Или?.. Уже не помнил, как, но донёс:
— Улыбнись, моя краса, на мою балладу!..
Он понял: услышала. Замерла.
— В ней большие чудеса, очень мало складу…
Обернулась. Зажглись две звезды в упор. Смазанный скоростью фон за стеклом стал туманом.
«Взором счастливый твоим, не хочу и славы…
Слава — нас учили — дым;
Свет — судья лукавый…»
***
Потом стояли у поста регулировки фар. Стояли, хотя ноги подкашивались от усталости. Как он и предвидел, технический директор призвал народ к порядку, начав тяжёлую работу по укрощению разлива моря восторгов. Поглядывали туда-сюда и возвращались взглядом друг к другу. Лукаво смотрела. Он что-то порывался сказать, да только что скажешь после классика?
А классик вновь зазвучал сквозь шум: «Вот баллады толк моей: «Лучший друг нам в жизни сей — вера в провиденье…».
«Хорошо сказал, — подумал Раис. — Кто сказал? Классик? Или я сказал? Я же молчал. А кто сказал тогда?»
Уставился на неё. А она продолжила: «Благ зиждителя закон: здесь несчастье — лживый сон; счастье — пробужденье»…
Помолчали, улыбаясь.
— У меня мама — учительница. Русский и литература.
Обалдел. И спешно подтвердил:
— У меня — тоже…
***
— Дедуль, что с тобой?
Раис пришёл в себя. Внучка дёргала его за рукав. Дочь впервые разрешила взять её с собой сюда — большая уже стала, можно. Сердце унялось, но перед глазами ещё какое-то время всё дрожало. Он посмотрел вниз: на него глядели любимые чёрные глазёнки. Его. А разрез её. Больше ничего от неё не взяла, жаль.
— Вот, Мариш, машинку видела?
— Не-ет! Я на тебя смотрела! Ты плачешь! Тебе бабушку жалко, да? Я ей цветочек положила!..
Внутри опять на мгновение качнулось, но Раис тут же взял в себя в руки. Улыбнулся.
— Конечно, моя хорошая. А вот машинка проехала — непростая. Без неё бы тебя не было. И маму бы твою Василисой не назвали, в честь поэта… («Или ВАЗ-а?», — который раз подумалось ему.)
— Расскажи?..
***
Там, откуда они вышли, вновь были только шелест и щебет. Аккуратно положенные двадцать две гвоздики — одна отдельно — грелись на мраморе, ещё хранящем тепло уходящего за кроны солнца. Когда силуэты уже растворились в глубине аллеи, тень скрыла последнюю цифру строки на ухоженном памятнике: «Хамитова Светлана Николаевна. 1949—202…».
