На этой неделе у нас то неканоническое, что подтверждает хрестоматийное: «Если очень хочется, то можно». И не ищите здесь логики. А то получится как с героиней сегодняшнего рассказа.
«Таких цветов не бывает, нет…»
Девочка была с синими волосами. И прекрасна. И вообще, рисунок можно и нужно было втихаря подарить оригиналу — обесцветив. Ибо синь вокруг макушки бедную Годовикову делала кем угодно, но не Мальвиной: кукольного в ней не оставалось, скорее, наоборот, это парадоксальным образом делало взрослым личико, оттеняя взгляд пепельных глазищ.
Мальчик, нарисовавший её, поглядывал с третьей парты, причём не без гордости. Иванов. Фамилия простецкая, а парень — отнюдь, папа — выпускник Суриковского, потому и рука уже верна у десятилетки — за вычетом двух старшеклассников, учившихся в художке, никто в школе и близко так не мог…
Соболевская уже минуту молчала. Поняла, что сыплющийся песочек невидимых часов скоро отзовётся в учениках, оставленных без присмотра. Надо было как-то разряжать ситуацию, ибо публика, несомненно, в предвкушении главного блюда. Дети, а прониклись! Без демонстрации того, что за урок успевал сотворить Иванов, сорок пять минут изо в четвёртом «Б» уже как педагогическое блюдо не переваривались.
— Исаев, мне всё видно! — чуть ли не на автомате одёрнула она хулиганские поползновения с «камчатки» стрельнуть шариком жёваной бумаги.
Эх, Иванов!.. Ты авторитет, но ведь уронишь себя! Да, новенькая, да, красоточка, но вот так себя подставить — это всё реноме твоё к чертям. Задразнят. Дети злы. И не то, чтобы злы, просто…
— Марина Вадимовна, а мы сегодня будем рисунки смотреть? — проницательный Прохоров почуял, что училка время тянет.
— Витя, тема свободная — тема сложная, — вопреки обыкновению, растянутыми словами был ему ответ. — Надо приду-умать. Осмы-ыслить. Засомнева-аться. Ты вот уже готов сдать, а есть и те, кто, вижу, не торопится. Причины могут быть разные, прелесть людей именно в том, что они все ра-азные… Посмотрите, какой замечательный снегирь получился у Кривцовой сегодня! Всем видно?.. Наташа, пять, — она не лукавила, птичку лучшая ученица класса действительно отлично срисовала со стоящего рядом наглядного пособия. Интересно, что изобразила новенькая? Вряд ли алаверды Иванову. Ой, какая молодец завуч, на кого-то прикрикнула в коридоре, выиграла ещё полминуты детского внимания. Стрелки, скорее…
— Дети, сдаём работы. Без, «н-ну-у», пора, у нас минута. Прохоров, вот ты бы лучше обратил внимание, что у тебя трава до сих пор закрашена, а дальше — пусто. Синцова, не пытайся дырку в ватмане протереть, это не контрольная. Де-ети, сда-аём!.. Что? Всё, не успеваем, посмотрим на следующем уроке!
***
— Саша, это смело. Что я имею в виду? Бойся зависти. Пока ты как все — считай, везёт. Пока все рисовали светотени с кубов и шаров, конечно, мало кому твой талант виден был. И потому никому не в укор. А я видела, что тебе это уже скука, ты давно перерос эти азы. Я тебя просто поберечь в чём хочу? Официально у тебя освобождения от изо нет, для этого надо в художественную ходить, а ты уже по сути на уровне выпускника такой школы. И без дела на уроке я тебя оставить не могу. Поэтому просьба: ты… рисуй, и рисуй разное, что захочешь, но… так, чтобы душу наизнанку до поры не показывать. Могут задразнить, едва высунешься чуть больше. И дело тут не в том, что «так не бывает». Это вызов, Саша. Не мне, я-то понимаю, что ты так Годовикову увидел, и увидел здорово. Другим вызов. Они так не видят. Ещё не видят, а многие и никогда не смогут, зрение у них хоть и цветное, но не… Как сказать? Не разноцветное. Не цветастое. Для них таких цветов не бывает, нет…
***
Свидание. Боже мой. В шестьдесят.
Эх, Соболевская!.. Ты авторитет, но ведь уронишь себя! Да, бодренькая, да, берёзонька, но вот так себя подставить — это всё реноме твоё к чертям. Задразнят. Люди злы. И не то, чтобы злы, просто…
Отгремевшие три месяца назад проводы на пенсию, окончившееся два месяца назад желание впервые за десятки лет вволю отоспаться и побездельничать, начавшееся месяц назад желание… Стоп. Так совпало. Но он хорош, был заметен всегда, заметен и сейчас.
Мальчик с параллели, парнишка с дипломом, дяденька со степенью, теперь… Ну, не дедушка, а… Вот как назвать пенсионера с осанкой? И её как назвать? Нет в русском существительного определения моложавым. «Я не стар, брат Сеня», я — суперстар…
Соболевская сидела в салоне красоты, наблюдая, как припоздавшая в пробке Аня во весь опор колдует над чьей-то гривой. Хорошая грива, богатая. Интересно, что из её богатства в кавычках можно ещё выжать? Вечный учительский хвост с годами формы не менял, просто выцвел. Надо краситься. Или?..
Пролистав два раза свежий каталог причёсок, размяла шею и заметила движение на улице — подъехала лазурная машина. «Жигули», надо же. Как мало их осталось. И какая ухоженная. У покойного физика Долгова тоже была этой марки, правда, конечно, не «металлик», а просто синяя и с двумя фарами. Берёг её… Ничего так, играет цветом старушка. Господи, что ты только что сказала? По Фрейду оговорка, по Фрейду…
— Марина Вадимовна?
А? Что? Кто это?
— Марина Вадимовна, не узнаёте?
Пепельные глазища, фигура. Так вот чья это богатая грива была. Хороша!
— Катя… Катя! Стоп! Я вспомню!.. Годовикова! Да!
— А вот и нет, Марина Вадимовна! Память у вас, конечно, но я — Иванова!
— Ох, ну, прошу пардону, Катюшенька! Сорок пять — и такая принцесса! Ан, нет, королева: два кольца, как так?
— Мы два носим: серебряную справили в том году! Уже дважды бабушка, старшенькой три годика!
— Невероятно! — Соболевская отчаянно подбирала слова, чтобы ни на йоту не выдать смертный грех зависти. — Вот же счастье кому-то, прямо князь муж у тебя, серебряный.
— Скорее, лазурный, Марина Вадимовна.
— О, помню, был у нас тоже Иванов, Саша, помнишь его твой портрет, где ты лазурная? Не сберегла?
— А вы посмотрите!.. Машину видите? «Жигули » лазурные? Саша там.
В такие минуты все мысли столь глупые, что забываются. Что-то пришлось ответить на вопрос, мол, как же так, вы же самая красивая учительница в школе были, а замуж не вышли. И выскочить обняться с изрядно полысевшим Ивановым, с девятого класса лишь мельком и видела, ну, хоть пузико не наел, уже молодец. Саша, как ты? Слава богу, талант не променял!.. А, вот оно что, на автофестиваль едете, то-то Катя такую красоту навела. Машина у вас тоже красивая, не видела никогда таких «жигулей ». Ах, это ты её специально так покрасил? Ну, вижу, ты верен любви к синим оттенкам. А помнишь, как ты её, новенькую, ещё нарисовал с синими?..
***
Аня распустила ей пучок, разложила седую шевелюру по плечам и замерла в немом вопросе. Соболевская пристально посмотрела отражающейся напротив уже совсем немолодой женщине во всё ещё замечательно украшающие её синие глаза. Опустила взгляд, пожевала губу, чуть размазанную прощальными поцелуями и, вернувшись к реальности, решительно сформулировала:
— Пепельный блонд и сиреневые пряди, пожалуйста.
«Таких цветов не бывает, нет…»
Девочка была с синими волосами. И прекрасна. И вообще, рисунок можно и нужно было втихаря подарить оригиналу — обесцветив. Ибо синь вокруг макушки бедную Годовикову делала кем угодно, но не Мальвиной: кукольного в ней не оставалось, скорее, наоборот, это парадоксальным образом делало взрослым личико, оттеняя взгляд пепельных глазищ.
Мальчик, нарисовавший её, поглядывал с третьей парты, причём не без гордости. Иванов. Фамилия простецкая, а парень — отнюдь, папа — выпускник Суриковского, потому и рука уже верна у десятилетки — за вычетом двух старшеклассников, учившихся в художке, никто в школе и близко так не мог…
Соболевская уже минуту молчала. Поняла, что сыплющийся песочек невидимых часов скоро отзовётся в учениках, оставленных без присмотра. Надо было как-то разряжать ситуацию, ибо публика, несомненно, в предвкушении главного блюда. Дети, а прониклись! Без демонстрации того, что за урок успевал сотворить Иванов, сорок пять минут изо в четвёртом «Б» уже как педагогическое блюдо не переваривались.
— Исаев, мне всё видно! — чуть ли не на автомате одёрнула она хулиганские поползновения с «камчатки» стрельнуть шариком жёваной бумаги.
Эх, Иванов!.. Ты авторитет, но ведь уронишь себя! Да, новенькая, да, красоточка, но вот так себя подставить — это всё реноме твоё к чертям. Задразнят. Дети злы. И не то, чтобы злы, просто…
— Марина Вадимовна, а мы сегодня будем рисунки смотреть? — проницательный Прохоров почуял, что училка время тянет.
— Витя, тема свободная — тема сложная, — вопреки обыкновению, растянутыми словами был ему ответ. — Надо приду-умать. Осмы-ыслить. Засомнева-аться. Ты вот уже готов сдать, а есть и те, кто, вижу, не торопится. Причины могут быть разные, прелесть людей именно в том, что они все ра-азные… Посмотрите, какой замечательный снегирь получился у Кривцовой сегодня! Всем видно?.. Наташа, пять, — она не лукавила, птичку лучшая ученица класса действительно отлично срисовала со стоящего рядом наглядного пособия. Интересно, что изобразила новенькая? Вряд ли алаверды Иванову. Ой, какая молодец завуч, на кого-то прикрикнула в коридоре, выиграла ещё полминуты детского внимания. Стрелки, скорее…
— Дети, сдаём работы. Без, «н-ну-у», пора, у нас минута. Прохоров, вот ты бы лучше обратил внимание, что у тебя трава до сих пор закрашена, а дальше — пусто. Синцова, не пытайся дырку в ватмане протереть, это не контрольная. Де-ети, сда-аём!.. Что? Всё, не успеваем, посмотрим на следующем уроке!
***
— Саша, это смело. Что я имею в виду? Бойся зависти. Пока ты как все — считай, везёт. Пока все рисовали светотени с кубов и шаров, конечно, мало кому твой талант виден был. И потому никому не в укор. А я видела, что тебе это уже скука, ты давно перерос эти азы. Я тебя просто поберечь в чём хочу? Официально у тебя освобождения от изо нет, для этого надо в художественную ходить, а ты уже по сути на уровне выпускника такой школы. И без дела на уроке я тебя оставить не могу. Поэтому просьба: ты… рисуй, и рисуй разное, что захочешь, но… так, чтобы душу наизнанку до поры не показывать. Могут задразнить, едва высунешься чуть больше. И дело тут не в том, что «так не бывает». Это вызов, Саша. Не мне, я-то понимаю, что ты так Годовикову увидел, и увидел здорово. Другим вызов. Они так не видят. Ещё не видят, а многие и никогда не смогут, зрение у них хоть и цветное, но не… Как сказать? Не разноцветное. Не цветастое. Для них таких цветов не бывает, нет…
***
Свидание. Боже мой. В шестьдесят.
Эх, Соболевская!.. Ты авторитет, но ведь уронишь себя! Да, бодренькая, да, берёзонька, но вот так себя подставить — это всё реноме твоё к чертям. Задразнят. Люди злы. И не то, чтобы злы, просто…
Отгремевшие три месяца назад проводы на пенсию, окончившееся два месяца назад желание впервые за десятки лет вволю отоспаться и побездельничать, начавшееся месяц назад желание… Стоп. Так совпало. Но он хорош, был заметен всегда, заметен и сейчас.
Мальчик с параллели, парнишка с дипломом, дяденька со степенью, теперь… Ну, не дедушка, а… Вот как назвать пенсионера с осанкой? И её как назвать? Нет в русском существительного определения моложавым. «Я не стар, брат Сеня», я — суперстар…
Соболевская сидела в салоне красоты, наблюдая, как припоздавшая в пробке Аня во весь опор колдует над чьей-то гривой. Хорошая грива, богатая. Интересно, что из её богатства в кавычках можно ещё выжать? Вечный учительский хвост с годами формы не менял, просто выцвел. Надо краситься. Или?..
Пролистав два раза свежий каталог причёсок, размяла шею и заметила движение на улице — подъехала лазурная машина. «Жигули», надо же. Как мало их осталось. И какая ухоженная. У покойного физика Долгова тоже была этой марки, правда, конечно, не «металлик», а просто синяя и с двумя фарами. Берёг её… Ничего так, играет цветом старушка. Господи, что ты только что сказала? По Фрейду оговорка, по Фрейду…
— Марина Вадимовна?
А? Что? Кто это?
— Марина Вадимовна, не узнаёте?
Пепельные глазища, фигура. Так вот чья это богатая грива была. Хороша!
— Катя… Катя! Стоп! Я вспомню!.. Годовикова! Да!
— А вот и нет, Марина Вадимовна! Память у вас, конечно, но я — Иванова!
— Ох, ну, прошу пардону, Катюшенька! Сорок пять — и такая принцесса! Ан, нет, королева: два кольца, как так?
— Мы два носим: серебряную справили в том году! Уже дважды бабушка, старшенькой три годика!
— Невероятно! — Соболевская отчаянно подбирала слова, чтобы ни на йоту не выдать смертный грех зависти. — Вот же счастье кому-то, прямо князь муж у тебя, серебряный.
— Скорее, лазурный, Марина Вадимовна.
— О, помню, был у нас тоже Иванов, Саша, помнишь его твой портрет, где ты лазурная? Не сберегла?
— А вы посмотрите!.. Машину видите? «Жигули » лазурные? Саша там.
В такие минуты все мысли столь глупые, что забываются. Что-то пришлось ответить на вопрос, мол, как же так, вы же самая красивая учительница в школе были, а замуж не вышли. И выскочить обняться с изрядно полысевшим Ивановым, с девятого класса лишь мельком и видела, ну, хоть пузико не наел, уже молодец. Саша, как ты? Слава богу, талант не променял!.. А, вот оно что, на автофестиваль едете, то-то Катя такую красоту навела. Машина у вас тоже красивая, не видела никогда таких «жигулей ». Ах, это ты её специально так покрасил? Ну, вижу, ты верен любви к синим оттенкам. А помнишь, как ты её, новенькую, ещё нарисовал с синими?..
***
Аня распустила ей пучок, разложила седую шевелюру по плечам и замерла в немом вопросе. Соболевская пристально посмотрела отражающейся напротив уже совсем немолодой женщине во всё ещё замечательно украшающие её синие глаза. Опустила взгляд, пожевала губу, чуть размазанную прощальными поцелуями и, вернувшись к реальности, решительно сформулировала:
— Пепельный блонд и сиреневые пряди, пожалуйста.
