— Да, всё-таки вот этот «универсал». Здесь всё поместится. А если надо, в нём и заночевать можно.
— Красивый цвет. Одобряю. Как небо.
— Как твои глаза.
***
Я — гора.
Я снова и снова наблюдаю, как восходящий свет дарит небу голубое сияние. Когда он уходит за море, я изучаю, как в бездне смещаются мерцающие точки: там, в пустоте, тоже есть свои законы движения, подобно тому, как ветер, дождь и снег развлекают меня ручьями и осыпями. Но в основном им интереснее Шуршащие, которых на мне то больше, то меньше — ветер и дождь любят их, а снег — нет, поэтому они с переменным успехом соперничают за их процветание. А есть ещё одни, я называю их Уходящими: они постоянно здесь, но часто слишком быстрые или мелкие, чтобы можно было судить о них определённо. Приходят, что-то ищут среди Шуршащих и снова исчезают. Бывало раньше, что искали друг друга: один хватал другого, другой замирал, один уходил, другой исчезал. А недавно на моих склонах появились странные Уходящие: когда-то они прятались у реки в моих подножиях, овладев теплом пожаров Шуршащих, потом снега заставили их уйти, но они вернулись в долины, и подчинили себе некоторых Уходящих. Иногда приходили новые, заставляя прежних исчезать, но все почему-то с некоторых пор делали в долине у реки кучки камней, а к ним — там, на мне и на других горах — лёгкие протяжённые шрамы. На одной из соседних они даже закончили такой шрам огромной по их крохотным меркам грудой — она уже полурассыпалась, но до сих пор там кто-то появляется. Мне кажется, что им удалось подчинить себе ветер: так они понимают друг друга, чтобы вместе добывать Шуршащих, укрощать Уходящих и перемещать камни. Один из шрамов им удаётся поддерживать уже довольно долго: с недавних пор Повелители Ветра приводят странных Уходящих — даже я ощущаю их весомость — они снова и снова делают шрам гладким, ради него даже убрали несколько стойких Шуршащих. Теперь шрам часто щекочут Уходящие помельче — такие быстрые, что и вовсе не разберёшь. Наверное, во всём этом всё-таки есть какой-то смысл. Впрочем, я не понимаю его. Не понимают и другие горы, долины, реки. Но мы никогда и не понимали друг друга. Даже та громадная гора, из которой мы все растём — мы не понимаем её, она не понимает нас. Нам безразлично, понимает ли нас кто-то ещё. Это не важно. Всё это не важно. Что нам всё? Когда свет приходит издалека, чтобы уйти за край моря — так будет, потому что для меня так было уже два миллиарда раз. И каким бы ни был сегодняшний закат, он в точности повторится вновь…
***
«27 июля 1975 года. Каталина, мой свет! Сегодня я задержался на пути к тебе, но, к стыду своему, каюсь: ничуть об этом не жалею! Когда я одолел перевал, миновав развалины замка, у меня захватило дух: какое было небо! Какие краски в долине! Как солнце небывало играло с этим простором! И, главное, забегая вперёд: мой бог, видела бы ты, какими оттенками ввечеру отливал закат! Я, не помня себя, пустил машину в сторону, добрался до удобной площадки, скорее-скорее собрал мольберт и, как бешеный, начал делать одну зарисовку за другой. Очнулся лишь когда понял, что мучительно хочется есть и что ночлег на горе неизбежен. К счастью, эта новая русская машина в этом плане практически готовая палатка: сложив диван, я смог по диагонали вполне сносно устроиться в спальном мешке даже с захлопнутой дверью. Боже, что за ерунду я несу!.. Ведь пишу тебе эту прозу при свете плафончика, а в глазах всё ещё поэзия сегодняшнего великолепия!.. Знаю, ты поймёшь, ты всегда понимаешь. Это важно. Это очень важно. Что наша жизнь? Всего два миллиарда секунд. И каким бы ни был сегодняшний закат, он в точности не повторится никогда…».